В стародавние времена во время церемонии бракосочетания пара совершала семь шагов вместе, во время которых произносились слова, значение которых было примерно следующим:
"Первый шаг - чтоб была пища и достаток, второй шаг - для терпения и силы, третий шаг - чтоб не отречься от обетов и идеалов, четвертый шаг - для долгой счастливой жизни, пятый шаг - для плодородия скота, шаг шестой - для совместной жизни при любых обстоятельствах, и седьмой - для того, чтобы не забыть Бога"

[ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ]

Описание собственной смерти в лирике В. Ходасевича является свидетельством переживания Апокалипсиса изнутри, полным воплощением мечты о разрушении мира. В цикле «Европейская ночь» личное осмысление и «проживание» ситуации Страшного Суда (собственная гибель впервые дается столь детально) взаимосвязано с традиционной для поэзии Ходасевича устремленностью к уничтожению человечества. Первый полюс, вводящий мотив расподобления лирического «я», образуют тексты, в которых демонстрируется выбор смертельного исхода как знак эсхатологического миросозерцания поэта . Второй полюс представляют стихотворения с описанием гибели «другого» - чаще обывателя , а иногда герой не назван, но его судьба сопоставлена с мечтами лирического «я» .

[ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ]

Очерк В. Ходасевича «Помпейский ужас» посвящен посещению поэтом Помпеи. Характеристика Помпеи напоминает традиционные представления о мифологическом царстве Аида, извозчик словно воплощает образ Харона, а сам поэт – Орфея, с той лишь разницей, что смысл этого странного путешествия – не поиск умершей возлюбленной, а «долг» туриста, обязанного осмотреть похороненный много веков назад город. Сюжет путешествия в подземный мир возникает не случайно. Мифологема Помпеи отражает контаминацию мотивов смерти и жизни, бытия, мгновенно превратившегося в небытие, и соотносится с семантикой Аида, воплощенного в самом существе города.

[ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ]

В статье рассматриваются мотивы льда и снега в лирике А. Ахматовой. Снег и лед втягивают в себя, словно воронка, мотивы статуарности и творчества. Две этих линии открывают творческий миф Ахматовой, которая традиционные, практически стертые метафоры снега-савана и заледенения сердца обыгрывает буквально, извлекая их из невещественного мира и вылепливая, как произведения изобразительного искусства, подобно ваятелю.

[ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ]

В статье рассматриваются два стихотворения Т. Готье (в переводе Н. Гумилева) о рождении и смерти. Смерть ребенка, одушевляющего свои игрушки, у Готье оказывается сопричастной ранней гибели Христа, а вторжение ангелов в земную жизнь преображает ее, создает «вертикальный луч», символизирующий Божественный Свет, который нисходит на Землю.

[ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ]

In her paper Yelena Kulikova analyzes the motif of the imaginary poetic journey in the lyric verse of Gumilev, Pushkin’s Autumn, and Baudelaire’s Le voyage and L’invitation au voyage. The composition of Gumilev’s Sentimental Journey reveals an overlapping of the realms of reality and fiction. In the end reality turns out to be fiction and the journey of the two lovers acquires its materiality solely on a sheet of paper. Nevertheless, the poetic realm has enough power to create reality out of imagination.

[ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ]

В статье Е.Ю.Куликовой «Летучий Голландец» в «Заблудившемся трамвае» Н.Гумилева» центральный мотив трамвая увиден сквозь призму вариаций литературных кораблей-призраков и, главным образом, «Летучего Голландца». Онтологическое плавание героя стихотворения – путь в царство Аида на своего рода лодке Харона рассмотрен на фоне новелл Э.По и В.Гауфа о кораблях-призраках, «Берлинского» В.Ходасевича, «Воздушного корабля» М.Лермонтова и «Geisterschiff» Й.К.Цейдлица. Данный ракурс анализа позволяет увидеть последнее «стихотворение-завещание» Гумилева в рамках постоянных в его творчестве мотивов странничества и путешествий.

[ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ]

В статье Е.Ю. Куликовой «О сквозном пространстве в лирике В. Ходасевича («Соррентинские фотографии»)» на примере стихотворения «Соррентинские фотографии» рассматриваются особенности топографической организации лирики поэта, для которого «сквозной» принцип становится осью лирического сюжета. Последний цикл «Европейская ночь» открывает мир поэта, насквозь пронизанный звуками и топосами, нарушающими целостность бытия. Именно такой взгляд позволяет разомкнуть циклическое пространство обывательского существования и пережить эсхатологическое вдохновение. Перемежающееся пространство «Соррентинских фотографий» демонстрирует творческий процесс, когда многоуровневость топосов создает стереофоничность текста.

[ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ]

Не что так реально не отличает одну культуру от другой, восточную от западной, китайскую от европейской как живопись. При созерцании европейской живописи мы реагируем на наши чувства и эмоции. Мы наслаждаемся представленным физическим миром, привлекательностью природы и мира вещей. Мы готовы «войти» в мир Куинджи и Шишкина. Наслаждаться образами Рафаэля. Молчать перед иконами Божьей матери. Только зная суть нерелигиозного характера китайской живописи, мы понимаем и осознаем, сколь многим Запад обязан христианству. Пропасть между Богом и человеком питала напряжённейшие чувства, которые чужды китайскому искусству. В европейской культуре мы всюду встречаем христианские крайности добра и зла, греха и раскаяния, божественной любви и человеческой нищеты. Рембрандт через свои произведения обессмертил отчаяние, страдание и прощение.

[ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ]

В статье рассматриваются принципы китайской живописи, на чем они основаны, их символизм. Для китайской живописи характерна многоточечная и рассеянная перспектива, лаконичная и ясная ком-позиция из пятен локального цвета с выразительными и ритмичными контурами, а также плоскостная живопись без светотеневой лепки. Многоплановая перспектива китайской живописи позволяет художни-ку дать полный простор своему воображению и создать художественный мир, не связывая себя рамками ограниченного горизонтом пространства. Язык символов, лишенный предметной реальности, близок и понятен истинному ценителю китайского искусства. Тот, кто не понимает смысла иносказаний, не может постичь китайскую живопись.

[ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ]